irinaetoya | Чуковский. Дневник 1901-1929

Как-то неожиданно у меня в электронной книге закончился дневник Чуковского 1901-1929 года, хоть и читала я его долго. Впереди было еще много страниц, но вдруг оказалось, что это уже примечания.
Сделаю перерыв на что-то художественное, а потом продолжу. Дневники Корней Иванович вел до 1969 года.

После этого судить о Чуковском только по стихам и сказкам кажется поверхностным, как судить об айсберге по его верхушке. И даже, возможно, дневники эти в какой-то степени важнее его детских стихов, несмотря на огромную популярность и художественную ценность последних.

Боже мой, какое огромное количество людей, известных до сих пор (и еще больше неизвестных), он знал, общался с ними и главное - записывал их разговоры слово в слово, описывал внешность и давал свои оценки. Я считаю, что каждый режиссер, который снимает фильм об известной личности начала или середины 20 века, просто обязан прочитать дневники Чуковского. Возможно, именно там найдется наиболее точный портрет или какая-то меткая деталь, меняющая все.

Я выбрала некоторые цитаты, в основном, смешные. Иногда злые. Хотя Чуковский был добрым человеком и очень много помогал даже тем людям, которые ему совершенно не нравились. Но мог он хотя бы в дневнике написать все, что думает!

О жене художника Репина: «Дура и с затеями – какой-то Манилов в юбке. На зеркале, которое разбилось, она заставила Репина нарисовать канареек, чтобы скрыть трещину. Репин и канарейки! Это просто символ ее влияния на Репина. Собачья будка – и та разрисована Репиным сантиментально. Андреев сказал: «Это что! Вы бы посмотрели, какие у них клозеты!»

О том, как Репин слушал сказку Чуковского «Крокодил»: «Репин фыркал, прервал и стал браниться: бездарно, не смешно. Вы меня хоть щекочите, не засмеюсь, это ничтожно, отвратительно». И перевернул к стене диван.

Я над диваном особенно смеялась)) На самом деле Чуковский Репина очень любил и прекрасно понимал масштаб его таланта. И Репин Чуковского любил тоже. В момент их общения Чуковский был молодой, а Репин почти старик, поэтому первый больше подсмеивался, а последний брюзжал.

О Шаляпине: «Говорит о себе упоенно: любуется на себя и наивно себе удивляется. «Как же я благодарен природе. Ведь могла же она создать меня ниже ростом или дать скверную память и впалую грудь - нет, все, все свои силы она пригнала к тому, чтобы сделать из меня Шаляпина!» Привычка ежедневно ощущать на себе тысячу глаз и биноклей сделала его в жизни кокетом».

О Горьком: Шаляпин как-то христосуется с ним: Христос Воскресе! Он смолчал, дал Шаляпину поцеловать себя в щеку, а потом и говорит: «Христос не воскрес, Федор Иванович».

Горький говорит по телефону либо страшно угрюмо, либо – душа на распашку! Середины у него нет.

(на фото Горький и Шаляпин дурачатся)

О Маяковском в 1920 году: Прибыл он с женою Брика, Лили Юрьевной, которая держится с ним чудесно: дружески, весело и непутанно. Видно, что связаны они крепко – и сколько уже лет: с 1915. Никогда не мог я подумать, чтобы такой человек как Маяковский, мог столько лет остаться в браке с одною.

За обедом Маяковский рассказал мне, что еврей, услыхав в вагоне, что меняют паровоз, выскочил и спросил: на что меняют? Что другой еврей хвалил какую-то даму: у нее нос в 25 каратов! Что третий еврей увидел царя и поклонился. Царь спросил: «Откуда ты меня узнал?» Вылитый рупь!» - отвечал еврей.

С Тихоновым говорили о Лиле Брик: «… нужна такая умная женщина, как Лиля. Я помню, как Маяковский, только что вернувшись из Америки, стал читать ей какие-то свои стихи, и вдруг она пошла критиковать строку за строкой – так умно, так тонко и язвительно, что он заплакал, бросил стихи и уехал на 3 недели в Ленинград».

О Кони (известный юрист и общественный деятель): «Настоящего для Кони уже нет. Когда говоришь с ним о настоящем, он ждет случая, чтобы рассказать что-нибудь о былом. Мысль движется только по старым рельсам, новых уже не прокладывает. Я знаю все, что он скажет по любому поводу, - и это даже приятно.

Чуковский всю жизнь мучился бессонницей. Не спал по трое-четверо суток, а когда удавалось уснуть, то обычно - всего лишь на 2-3 часа. Состояние бессонницы он описал максимально точно:

…Под утро постлал на полу и заснул. Спал два часа – спасибо, хоть на минуту я прекратился. В неспанье ужасно то, что остаешься в собственном обществе дольше, чем тебе это надо. Страшно надоедаешь себе – и отсюда тяга к смерти: задушить этого постылого собеседника, - затуманить, погасить. Страшно жаждешь погашения собственного я. У меня этой ночью дошло до отчаяния. Неужели я так-таки никогда не кончусь.

Сейчас это кажется удивительным, но Все без исключения свои сказки Чуковский пробивал с боем, месяцами и даже годами. Ничего ему не давалось легко. Борьба с глупостью цензоров его страшно изматывала.

Вот запись о заседани, на котором ему, наконец, разрешили публиковать почти все (в этом очень помог Маршак):

…прошла «Путаница», прошел «Тараканище». Самый страшный бой был по поводу «Мухи Цокотухи»: буржуазная книга, мещанство, варенье, купеческий быт, свадьба, именины, комарик одет гусаром… Но разрешили и «Муху». Разрешили и «Мойдодыра». Но как дошли до «Чуда-дерева» - стоп. «Во многих семьях нет сапог, а Чуковский так легкомысленно разрешает столь сложный социальный вопрос».